Сейчас я лежу на скрипучем паркете
и думаю об отсутствии всяческой рефлексии
о замороженном мозге, потому что потеряла в Варшаве кепку
и о теплой обуви, которую намеренно оставила в Люблине
и о том, что давно не пила вина
и о посеверевших руках, потому что чудесные розовые варежки,
которые прислала Мари из Норвегии,
остались в Минске
и об облазящем ногте,
который я прищемила дверью такси
когда мы возвращались из лондоского кэнди-бара
с татуированной стилисткой Лайлой из Сан-Франциско
и пробиваю себе кэмпинг под Эдинбургом
со старым шотландским другом и его китайской женой
и жалею о том, что я полная бездарность
чтобы поехать учиться в Глазго
и надеваю по трое носков, выходя на улицу
и замерзаю от фотографий венской архитектуры
и мечтаю об июле и Берлине, которые, скорее всего будут
и о Черногории и Роберте, потому что я к ним хочу
и не знаю, как все уместить в одно лето
(а главное, где взять на это денег)
и пойду завтра за виниловыми пластинками по вильнюсским секонд-хэндам,
которые все равно не на чем проигрывать, но они меня греют
потому что мне холодно
а, помнится, летом
кто-то на кухне кормил меня вкусным омлетом
и фотографировал на фоне стен заброшенных складов
и приносил булочки на крышу, куда я забиралась,
чтобы читать книги с манговым табаком и фляжкой с мартини
и выцарапывала ржавыми гвоздями всякую чушь
и даже один раз встречала рассвет после безумной фанковой ночи
и мы пили матэ, и я курила прадедову трубку
и мы смотрели Джармуша и кого-то еще, кажется, Гринуэя
и хотелось смеяться, а иногда, промокнув под дождем,
фыркать, снимать с себя все мокрое
и танцевать перед камином.
Только камина не было.

А теперь я пойду спать на надувном матрасе
слушать зэ смитс
и думать о том, что не стоит мешать пиво с йогуртом.